ЕДИНАЯ ИСТОРИЯ  ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

 

Часть 1. VII-VI век до нашей эры

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ В ИСТОРИЮ

 

   Цивилизация как новая форма человеческого существования, образовавшаяся сначала в Юго-Восточной Азии (Индокитай),  постепенно, век за веком, раздвигала свои границы в сторону Запада:

​

          уже отшумело в Двуречье (между Тигром и Ефратом) Шумеро-Вавилонское царство, где впервые появилась клинопись (конец 4-го тыс. до нашей эры);

​

        уже расцвело и трижды успело распасться  Египетское царство с пирамидами, Сфинксом и  иероглифическим письмом (3-е тыс. до н.э.);

​

       

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

      освоив мореплавание, человечество стало обживать Средиземноморье. Что-то отдаленно похожее на будущую греческую культуру появилось на крупнейшем в Средиземном море острове Крит. В Критском царстве складывается и  первая слоговая  письменность (2-е тыс. до н.э.);​​​​​​​​​​​​​​

​

        1,5 тыс. лет до н.э критяне осваивают Пелопоннес и Аттику  и образуют там племенной союз греков-ахейцев, связанных едиными мифологическими верованиями.  

​

      Еще ближе к нам, за 1200 лет до н.э., приключилось событие, известное каждому современному человеку, читавшему «Илиаду» Гомера (или хотя бы посмотревшему фильм «Троя») - Троянская война: захват и разрушение греками-ахейцами города-государства Троя, стоявшего на самом востоке  Средиземноморья, что ныне зовется  Малой Азией.

​

​

​

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     Но не успели победители вернуться домой, как с севера их стали теснить дикие и многочисленные племена дорийцев, из-за чего значительная часть ахейцев переселилась  в места, им уже известные, туда, где раньше была Троя. Они унесли с  собой  утонченную ахейскую культуру, и там, среди прекрасной природы и в мире  с соседними народами Персии и Лидии, создали себе новую родину – Ионию, в память об Ионическом море, омывающем Пелопоннес.

     

        За последующие 500 лет, с XII по VII век до н.э., дорийцы, смешавшись с ахейцами, образовали Элладу, появились греческие города-колонии в Причерноморье и на юге Италии,  и,  вместе с Ионией,  сложилась  Великая Греция.

 

​МИЛЕТСКИЕ МАТЕМАТИКИ

​

   Большинство существовавших в VII веке до н.э. государств были земледельческими, а земля принадлежала небольшой группе знатных родов. У греков же влияние родовой знати было незначительным, и в устройстве общества преобладал полисный (городской) образ жизни. Города требовали уплотненной застройки, поэтому  особо ценилось искусство геометров, умевших рассчитать пропорции для постройки зданий. В Ионии процветало множество городов, Милет был самым большим, и там  сложилась крупная школа математиков-геометров, которую возглавлял Фалес (625 г. до н.э - 547 г. до н.э.)

      Геометры занимаются созданием пространственных форм. Каждая такая форма есть производная от другой, более общей: сфера – часть шара, овал – сплюснутый  круг, половина овала - арка и т.д. Но если формы могут переходить одна в другую, задумался однажды мудрейший из геометров, то, вероятно, должна существовать и та единственная, от которой могли бы  образоваться  все остальные. Фалес мог рассуждать примерно так:  все видимое людям дали милостивые боги, но они, хоть и пребывают везде, все же живут на горе Олимп, а Олимп стоит на земном диске, который плавает в бесконечном мировом Океане. Так может быть и боги – осмелился подумать Фалес  – тоже только часть стойхейона (ядро, основа), и есть   архэ (исходное состояние вещей) в виде первой гиле (материи), которая и является  первичной формой ВСЕГО. Такая пра-форма должна нести в себе ВСЕ и быть в то же время НИЧЕМ – продолжал размышлять Фалес, сидя на морском берегу и вычерчивая на песке различные геометрические фигуры, которые тут же смывались набегающей волной. А что не имеет формы, но может принять любую? – Только ВООООДАААА… Ох!

      Фалес не бегал по городу с криком «эврика», как позже Архимед, но втайне поделился своими мыслями с друзьями-математиками. Математики тоже сказали: «Ох!» - и в это «оховое» мгновение родилась греческая философия - дочь полисного образа жизни, оторванного  от природных циклов. А когда человек перестает зависеть от Природы и начинает иметь на нее взгляд со стороны, он способен  узреть то, что выше даже богов, ибо их боги (но греки об этом еще не догадывались) - всего лишь олицетворение  сил Природы. Величие Фалеса было, конечно, не в названной им первоформе в виде вселенской «купели», сколько в самой постановке вопроса: Где начало вещей? -  но мы запомним и его ответ: "Вода (влага) была началом всего сущего". И, в конце концов, он был не так уж далек от истины, поскольку, действительно, и органика, и жизнь, как мы теперь знаем,  зародились в водной среде.  

     Утверждением, что не богиня Гея-Земля произвела из себя все существующее, а все в мире вышло из первовещества, могло навлечь если не  божественный гнев, то гнев людей, богов почитающих. Но математики обладали почти божественным знанием, ибо загадки цифр были тогда совершенно непонятны обычным смертным. И вот уже другой математик, Анаксимандр (611-546 до н.э)., ближайший друг Фалеса, вступил с ним в спор по поводу начала всех вещей.  Анаксимандр привел в пример дождь, который, по представлению тех времен,  наполняет собой Океан, но который извергается из небесной бездны наравне с молниями, а потому, рассуждает он,  вода - только одна из стихий, за которыми должно находиться нечто иное, всеобъемлющее, порождающее, в том числе, и воду.

     Будучи не геометром, как Фалес, а чистым математиком, т.е. занимаясь не свойствами вещей, а их соотношениями, Анаксимандр приходит к выводу, что не может существовать какого-то одного первовещества (гиле), а за всеми веществами должно стоять некое высшее начало - Апейрон (соответствующее всему): неопределенное, бесконечное и беспредельное, которое порождает мир, включая и огонь, и воду-влагу, и землю,  и которое в процессе своего вечного движения дает всему бесконечную и безграничную энергию.

     Следует  поразиться интуициям первых философов из Милета, которые в столь древние времена дали определение первопричин мира. Только Фалес открыл, прежде всего, саму возможность  человека догадываться о природе всего существующего, поэтому его и считают автором изречения «Познай самого себя».  Анаксимандр же осмысливал мир, в котором человек был только одной из «вещей». Поэтому ему приписывают другой афоризм: «Познай природу вещей». «Вещью» в философии называют то, что физики зовут материей. А основным свойством материи является ее вечное движение, о котором и догадался Анаксимандр.

     Анаксимен (род. в  560 г. до н.э.) принадлежал к следующему поколению «милетских математиков», уже VI века, и был учеником Анаксимандра. И, как это часто бывает, восстал ученик на учителя. «Человек есть мера всех вещей» - через сто лет (и совсем по иному поводу) скажет другой греческий философ (Протагор), но такова была  и позиция Анаксимена. Он посчитал, что Фалес и Анаксимандр не объяснили главного – существования  жизни и человека. Поэтому Анаксимен стал утверждать, что в основании мира должно лежать то, без чего человек жить не может.  А поскольку жизнь вливается в человека через дыхание, то ВОЗДУХ и есть та стихия, породившая все живое. Такой вывод может показаться наивным, но и он соответствует одному из важнейших процессов эволюции: когда над Землей сложилась воздушная атмосфера,  тогда Жизнь смогла выйти из воды на сушу.

​

​​

​

​

​

​

​

​

​

 

 

 

 

 

      Философия, впервые явившись, позволила  заглянуть за  горизонт знания о мире, в котором жили люди тех веков, и дать пытливому разуму первые представления о происхождении Вселенной, материи и живого вещества – вопросы, на которые и по сей день наука не может окончательно ответить. «Трое из Милета» были первыми в греческом мире, кто попытался дать эти ответы, и этим  обессмертили свои имена.  

​​

ВЕЛИКИЙ ПИФАГОР

​

    Если смотреть на карту Средиземного моря, то покажется, будто кто-то специально набросал в воду камешки, по которым, перепрыгивая с одного на другой, можно добраться от Греции до Малой Азии и обратно. Это – рассыпанные по морю многочисленные острова, каждый из которых в интересующее нас время был самостоятельным полисом или царством. Самым близким к городу Милету был остров Самос, где жил современник Анаксимена – Пифагор (род. 580\70 г. до н.э.), вероятно,  входивший в то же сообщество математиков - особой касте, почти равной по положению касте греческих жрецов.

    Пифагор достиг предельных для своего времени математических знаний и, заглянув за эти пределы, уверовал, что именно математика и лежит в основании всего существующего, а потому она обладает духовными свойствами и особой силой. Он отверг мифологические верования и тех, кто им служил, и превратил математику в тайную религию для посвященных.  

    Пифагор учил, что мир произошел от Числа (с большой буквы), поэтому все в мире находится в математическом соответствии и соотношении. Числовое бытие есть единственное неизменное бытие, а все предметы - лишь копии чисел. Его доказательство не было лишено изящества, поскольку, действительно, любое вещество в мире можно делить до бесконечности, но всегда будет оставаться его последняя неделимая единица и сущность – Одно.

    Но более всего в учении Пифагора привлекала слушателей идея живой души как неделимой Единице, содержащей в себе ум и страсти. Пифагор отрицал нулевое число как не-существование и утверждал, что души-единицы постоянны и вне физического тела перемешаны между собой, поэтому ум и страсти могут менять свои пропорции, и при каждом возрождении души она может стать или бессловесным животным, или обычным человеком, а если повезет, то будет иметь ум философа!

   Здесь следует сказать, что античные греки верили в истину слов. И если что-то может быть высказано, этого достаточно, чтобы верить, что это существует в действительности. Так вокруг учения Пифагора и сложилось тайное общество верящих или посвященных, которые готовили свою «единицу души» для ее возрождения  к следующей жизни. Они беспрекословно подчинялись множеству предписанных Пифагором ритуалов и запретов, поскольку не хотели в следующей жизни стать собакой или свиньей, но все надеялись стать философами. Сообщество набирало силу и влияние, появлялись все новые посвященные, они вступали в конфликты с молящимися в храмах и святилищах олимпийских божеств - и тем провоцировали беспорядки. В конце концов, правитель Самоса  по требованию народа изгнал Пифагора с острова, а другие острова и полисы отказались его принять.

 

 

 

 

 

 

 

 

​

​

 

     

     Пифагор был вынужден с группой преданных последователей плыть на самую дальнюю оконечность Великой Греции – в ахейскую колонию Кротон на Апеннинском полуострове (нынешняя Калабрия в Италии). Там он стал уже открыто исповедовать «пифагореизм» как новую религию, чем спровоцировал городское восстание и избиение пифагорейцев (510 г. до н.э.) Погиб ли он в огне восстания или, по легенде, ему удалось бежать из города, но больше его никто не видел. Поскольку Пифагор учил тайно, от него не сталось письменных трудов, но его многочисленные ученики и последователи сохранили память о нем, основав на Сицилии пифагорийскую религиозную общину, сыгравшую значительную роль в греческой истории (см. "Путешествие Платона"), а его математическими открытиями пользуются  и поныне. 

​

КСЕНОФАН из Колофона

 

    Ксенофан родился около 570 года до н.э. в ионийском городе Колофон. Еще ребенком он побывал с отцом в Афинах на всеаттическом празднестве Панафинеи, где впервые увидел музыкально-поэтические состязания рапсодов, и твердо решил тоже стать рапсодом. Он выучил и исполнял «Илиаду» и «Одиссею», поэмы Гесиода, и сам сочинял одические славословия богам. В греческом обществе рапсоды пользовались большим уважением, ни один храмовый праздник в честь богов Олимпа не мог обойтись без их выступлений. Ксенофана ждали блестящее будущее и слава.

         Но уже  в годы его счастливой молодости над его родиной нависла угроза. Много веков Иония жила в мирном соседстве с народами Лидии и Персии, которые к тому же защищали  Ионию от нашествий иных племен с Востока. Но когда в Персии воцарился новый правитель, энергичный и талантливый полководец Кир II, Персия начала успешные завоевательные войны и покорила Вавилонию и Ассирию. Вслед за тем Персия попыталась захватить соседнюю и богатую Лидию, но  встретила отважное сопротивление лидийского царя Креза, который своим богатством («богат как Крез») привлек на свою сторону египтян, вавилонян и… греков-спартанцев с Пелопоннеса. Вступление в войну греков так разгневало Кира, что в ответ он подчинил  себе мирную Ионию. Теперь ионийцы обязаны были платить Персии дань и, главное,  поставлять туда воинов.  Кроме того, Кир запретил проводить все храмовые празднества в честь Олимпийских богов. Ксенофан, лишенный возможности выступать и под опасностью быть отправленным на войну, бежит из Ионии, и на долгие годы становится странствующим рапсодом.

     Он переходит из города в город, переплывает с острова на остров, его песни одинаково служат платой за провоз на кораблях египетских торговцев, критских рыбаков  и финикийских пиратов.  Много лет он надеялся вернуться в отчий дом, пока не дошла весть, что наследник Кира, царь Дарий, направив свое многоплеменное войско на покорение Греции, попутно разорил его родную Ионию, разрушив множество городов (494 г. до н.э.) Кого было винить в этой трагедии? И Ксенофан открыто, языком своих сказаний и в придуманной им форме поэтических сатир (силлы), стал обвинять в гибели Ионии и бедах Греции олимпийских богов! Почему они не защитили греков, не поразили персов молниями или моровой язвой, не утопили их в море? Но, обвиняя своих богов, Ксенофан не склонен был верить и в  силу восточных идолов – какого-нибудь Ахурамазду, Мардука и других. В своих странствиях, знакомясь с разными народами, узнавая их обычаи, когда разговор заходил о богах этих народов и месте, где они обитают, чаще всего ему просто указывали на небо. 

​

​

​

​​

​

  ​​​      

     

​

​​     Ксенофан стал сочинять гимны этому единому Богу и петь их в кругу своих почитателей. На удивление, это не вызвало у жителей Элеи протеста. Здесь еще помнили Пифагора и его странную религию Числа, в которой бог есть Один. Знал Ксенофан и учение Анаксимандра об Апейроне, в котором начало всего, что есть на свете. И это только укрепляло его в мысли о едином Боге. Но как такое могло произойти среди греков, столетиями чтивших свой многочисленный божественный пантеон?

         И в наше время мы продолжаем с увлечением читать мифы Древней Греции как занимательный сборник сказочных легенд, не задумываясь об их религиозном смысле. А его и не было! Греческая мифология были верой, но не была религией. Религия требует строгих догматов и абсолютности божества, а олимпизм отражал не более чем прекрасную Природу,  ее красоту и гармонию. Их боги  были проекцией людей с бесконечными возможностями, но которым свойственны и все человеческие недостатки. Греки твердо верили в Судьбу и Рок, в подземный Аид, куда уходят души умерших, но еще больше верили в гадание на куриных костях и на внутренностях животных. Для грека в каждом явлении природы, в любом повороте судьбы человека присутствовал кто-то из богов, и даже если в теле поселялась болезнь, то, значит, есть и божок этой болезни, которого можно задобрить, а можно принести жертву самому Асклепию – богу-врачевателю, и он снимет болезнь. Многобожие давало грекам ответы на все вопросы.

       Но к началу V века до н.э. Греция все еще находилась в неопределенности: она была союзом городов и областей, но не стала единым государством. К тому же существовало постоянное соперничество между Спартой, главенствующей на Пелопоннесе, и Аттикой с центром в  Афинах. И все усложнялось конфликтом с напористой Персией, когда под вопросом было само существование греческого народа. Греция с тревогой расставалась со своим  «детством» и своими безмятежными богами.

       Вот и Ксенофан походил на Грецию  своей неопределенностью: то ли поэт, то ли философ, пророк или пустомеля. Его Бог создал все, а его никто не создавал, Он был и Все, и Ничто, был и бесконечен, и неподвижен...  Конечно, единобожие Ксенофана было не более чем поэтическим монотеизмом. Он воспевал единого Бога, но не поклонялся ему. А главное, когда его спрашивали о том или ином свойстве этого Бога, он  говорил, что ответов  не знает, и в этом мире  ничему и никому нельзя верить.

     Ксенофана считают первым скептиком, утверждавшим, что мы живем в неизведанном мире без ответов.  Скептик разрушает привычное, но ничего не воздвигает на этом месте.  Поэтому Ксенофан не имел учеников и не создал школы. Он умер в преклонном возрасте, и, возможно, о нем бы скоро забыли, если бы в Элее не нашелся человек, который решил развеять его скептицизм и рассказать  людям о ксенофановом Боге. 

​

​

​

​

​

​

 

 

 

​

ПАРМЕНИД

 

     Звали его Парменид, и он написал поэму, ставшую первым письменным философским текстом, почти полностью дошедшим до наших дней, и которую в историко-философских исследованиях принято называть поэмой «О природе», хотя следовало бы назвать ее шире - «О природе мира и человека».

       О Пармениде достоверно известно только, что он родился в 515 году до н.э. в Элее  и прожил там всю жизнь. В одном из «Диалогов» Платона, который и назван «Парменид»,  рассказано, как уже состарившийся Парменид приезжает в Афины посетить Панафинеи и встречается там с молодым Сократом. Но Платон эту историю  мог просто выдумать, хотя очевидно, что он хорошо знал и ценил вклад Парменида в философию. Единственное, о чем можно говорить с уверенностью, что Парменид был среди слушающих Ксенофана и пропитался его идеей о всеобщем божественном единстве. Не исключено также, что он был мыслителем-затворником, поэтому история и не сохранила фактических сведений о нем. А затворником он стал, потому что не разделял образа мыслей своих сограждан и задумал дать им представление о том, что в мире истинно, и что мнимо.

       Его поэма, традиционно написанная гекзаметром (придуманная некогда Гомером форма устного повествования с расчетом слогов по естественному ритму дыхания), рассказывает, как в некую ночь, когда автор (герой от первого лица) томился мыслями о несовершенстве мира, появилась сверкающая колесница, которая увлекла его «за пределы Дня и Ночи», и там некая богиня в окружении Дочерей Солнца, поведала ему тайны мироздания. От нее он узнал, что божественное устроение мира представляет собой невидимое глазу Бытие (по гр. – Усия), которое постоянно, неизменно, и в котором  заключена истина. Она перечисляет всяческие характеристики Бытия, но когда герой поэмы допытывается у богини, где же находится Бытие, она неожиданно отвечает: «мыслить и быть — одно и то же»:

 

 

 

 

 

 

 

   

То есть Бытие раскрывается в самом человеке – в его Разуме! И если человек направляет свой разум не на видимую сторону жизни, а на раскрытие Бытия, то он на Пути истины (Алетейя). Если же человек глух к Бытию, и слепо доверяет только своим глазам и устоявшимся мнениям, то это Путь мнимой видимости (Докса). Из этого следует, что не Судьба и Рок, не слепые стихии властвуют над человеком, а сам человек способен управлять своей жизнью – нужно только разумом войти в Бытие.  Так философия в лице Парменида впервые обращается к проблеме человека.

    Попутно Парменид создает свою космогонию. Как вечный Бог у Ксенофана, как божественное число Один у Пифагора, его Бытие не имеет начала, оно существовало всегда и будет существовать всегда в неизменном виде. И как у человека голова в виде шара, в котором живет Разум, так и Бытие имеет форму шара - таким простым сравнением Парменид хотел утвердить единство Бытия и человека в алетейе и отпадение человека от Бытия в доксе. И поскольку мир есть Единое - имеющий одну для всего сущность, то он может быть познан; а если видеть мир как множественность не связанных между собой явлений, то человек будет вечно пребывать в зависимости от слепых и враждебных сил. Парменид призывает не верить своим чувствам и ощущениям, не опираться в своих представлениях на «опыт жизни» как источник знания, а все проверять размышлением. Проще говоря, Парменид устанавливает приоритет разума по отношению к чувствам и опытному знанию.

    Покажется странным, но греки еще не имели отвлеченных представлений о добре и зле, они понимали только пользу (благо) или вред того или иного факта или явления  для себя и своей общины. Парменид, утверждая абсолютное единство и вечность Бытия, утверждал тем самым Бытие как духовную сущность мира, а соответствие Бытию как нравственную основу человека.

​

       Ионийских математиков из Милета принято называть «физиками», поскольку они опирались на физически ощутимые вещи: вода, воздух, огонь, земля;   Ксенофан сделал поэтический переход к невидимому Богу;  Парменид утвердил невидимое Бытие как основу мироздания. Такой философский подход греки назовут «мета(сверх)физикой», и он ляжет в основание «элейской школы» в греческой философии, начатой Ксенофаном и Парменидом, и продолженной знаменитым учеником и последователем Парменида – Зеноном Элейским.

            Парменид, в отличие от своих предшественников, не был ни математиком, ни рапсодом, ни государственным или общественным деятелем. Он стал первым в истории человеком, сделавшим философию своей профессией. В I веке до н.э. в Элее, ставшей к тому времени частью Римской империи, еще сохранялся постамент бюста Парменида, а в Греции такие бюсты устанавливали в городах в честь самых знаменитых сограждан: атлетов - победителей Олимпиад, рапсодов – победителей Панафиней. Остается предположить, что ему установили бюст как, прежде всего, философу.

​

​

​

​

​

​

​​​

ГЕРАКЛИТ ЭФЕССКИЙ

 

     Конец VI в. до н.э. был временем небывалого взлета Персидской державы, достигшей вершины своего могущества под властью царя Дария Великого (522 по 485 г. до н.э.). Не только Иония, а уже полмира было покорено персами.

        Сопротивлялась персидскому владычеству только Эллада. Назревал основной конфликт эпохи: схватка древнего Востока с нарождающейся Европой.

    Обе стороны готовились к решающим битвам, прологом к которым послужило восстание ионийцев (499-494), жестоко подавленное. Поражению способствовало и  предательство «персидской» партии – сторонников вхождения Ионии в состав Персии.

 

     Внутри же самой Ионии шло столкновение иного порядка. Один человек восстал на всех! Звали его Гераклит из города Эфеса, что стоял недалеко от Милета – родины греческой философии и центра ионийского сопротивления. Странный это был человек, потомок богатого и древнего рода, получивший великолепное образование, но отказавшийся от своего положения. Он покинул родовой дом и ушел жить в пещеры, взяв с собой только принадлежности для письма. Летом его видели бродящим по окрестным лесам, зимой - сидящим на ступеньках и галереях общественных построек. Он вечно сетовал на людей за их беспросветную глупость, отказывался от любого общения, позволяя себе только игры с детьми. Еще при жизни он получил известность как «хулитель греческого» и «плачущий философ», но когда  Дарий предложил Гераклиту  стать его советником, тот отказался, отделавшись фразой «Я довольствуюсь малым и живу, как хочу».

      Не желая иметь дел с людьми, он «говорил» с мирозданием, пытался разгадать его и записывал свои мысли на чем только мог в виде афоризмов или поэтических образов. Поэтому в истории философии его еще называют Гераклит Темный – из-за множества неясных смыслов. Обрывочность его записей порождала различные интерпретации, и все последующие направления в философии, от отвлеченной метафизики до вульгарного материализма,  находили в  Гераклите Эфесском  своего предтечу.

        Греческой (ионийской) философии, отсчитывая от Фалеса и Анаксимандра, был век от роду. Она уже открыла, что мир происходит от единого источника (первовещества) и потому подчинен общим законам, намного превосходящим власть и силу отдельных богов. Теперь же, для понимания устройства мира, требовалось знание этих законов, поскольку следование им создает гармонию, отступление от них ведет к хаосу - так полагали два великих современника, Парменид и Гераклит. Но их диаметрально различные представления и выводы были связаны, в том числе, и с тем, что Парменид творил в мирной на тот момент греческой Италии, а Гераклит находился в самом центре разгорающегося пожара, связанного с надвигающейся греко-персидской войной. Поэтому Пармениду всеобщее Бытие представлялось неподвижным и постигаемым разумом, Гераклит же увидел основу мира как полыхающий огонь, вечно меняющий свое содержание.

      Изучая самого  себя и обладая при этом обостренным восприятием окружающего мира и предельно развитой чувственной интуицией, Гераклит и сделал субъективный вывод, что человек получает всю информацию о мире не посредством разума, а исключительно «фибрами души», то есть ощущениями, сплетенными в чувства. Но каким образом это происходит? Этот вопрос прижимает его к стене (пещеры, храма), он тяжело дышит… и прозревает: истина втекает в человека непосредственно через множество отверстий, имеющихся в теле! (Не забываем – на дворе только начало V века ДО н.э.). Она входит вместе с воздухом, отчего чувства начинают вибрировать наподобие того, как звучит Эолова арфа. Чувственное ощущение дает пищу сознанию, которое посредством мышления (все это говоря языком современной философии) формирует понимание и окончательное знание. И Гераклит называет этот «разумный» воздух Эфиром и делает заключение, что мера ума каждого человека определяется количеством в нем «божественного эфира».  Не удержимся и заметим, что «эфирная» теория просуществовала вплоть до начала XIX века, и не только в строке Пушкина «Ночной зефир струит эфир…», но и как одна из самых «долгоиграющих» научных теорий. Так что, дышите глубже, господа!

​

                                                                                                                                               

 

                                                                                                                                                                                     Бюст Гераклита ("Плачущий философ" )

                                                                                                                                                               в Летнем саду в Петербурге. Нач. XIII в.

​

​

​

​

​

      Установив связь между эфиром, телом, чувствами и мышлением человека, Гераклит с необходимостью должен был  назвать источник эфира. Сегодня научно установлено, что началом вещественного мира послужил Большой космический взрыв, сопровождавшийся бесконечно высокой температурой; его причина и природа до сих пор науке неизвестны, но сам факт «взрывного» первоначала доказан. И вот Гераклит, еще до возникновения естественных наук как таковых, своей неимоверной интуицией («накачавшись» Божественным эфиром) определяет, что началом всему мог быть только ОГОНЬ. И это не просто огонь как материальная стихия, равная другим (вода, воздух, земля), а созидающая и вечная бытийная стихия, то раздувающая и нагревающая эфир, то слабеющая и охлаждающая его. И все остальные стихии происходят из огня, который извергает из себя горячий воздух-эфир:  охлаждаясь, эфир становится водой (пар-вода); вода же, затвердевая, становится землей (впитывание воды в землю); из земли выходит и вся окружающая природа. Этот бесконечно деятельный огонь дает энергию движению и изменению мира, усиливаясь, он вызывает движение людских масс и войны, когда он слабеет – наступает отупляющее ум безвременье. Поэтому нет и не может быть двух равных мгновений, а все находится в состоянии текучести: в хорошем зреет плохое, в живом укореняется мертвое - все в мире устремлено к изменению, которое само по себе и есть  гармония всех начал. Этим вечным изменениям подвержен и мир, и человек. Отсюда и известные афоризмы Гераклита: «Все течет, все изменяется…», «В одну реку нельзя войти дважды»  (Буквально: «На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды».)  

      Но Гераклит не был бы истинным греком, если бы не сказал, что правильное чувственное восприятие мира доступно только тонкой душе грека и не доступно душам варваров; и не был бы самим собой, если бы не добавил, что и среди греков истина доступна лишь единицам, а, может быть, и вообще ему одному!..

​

​

 

 

 

     Гераклит и Парменид жили в одно время, каждый в своем месте, и, скорее всего, ничего друг о друге не знали. Но, подчиняясь велению Времени, они одновременно создали равные по значению и совершенно противоположные по смыслу теории познания Бытия, что и есть философия как таковая: один – с опорой на разум, другой – с опорой на чувства; один – теорию неизменного Бытия, другой – теорию текучего Бытия. Но истина-Логос может быть только одна! Двумя веками позднее Гераклита и Парменида, об этом  скажет Аристотель:  "…и так некогда уже было, и есть теперь, и будет впредь — то, куда философия держит путь и к чему она вновь и вновь не находит доступа, это  - что есть сущее?»

​

​

                                     на Главную страницу                             Вернуться к  оглавлению                     Перейти к Части  2